Эмоциональную заброшенность трудно распознать именно потому, что это отсутствие. Нет события, о котором можно рассказать. Материальные потребности могли быть закрыты, родители могли быть физически рядом, и снаружи ничего не было видно.
Не хватало отклика на внутренние состояния: эмоции не замечались, не назывались, не принимались. Ребёнок, которому раз за разом говорят «ничего страшного», когда он напуган, усваивает сразу две вещи — что его состояние не имеет значения и что его собственному восприятию нельзя доверять.
Взрослые последствия узнаваемы: трудность определить, что чувствуешь; стойкое ощущение, что чего-то не хватает, без возможности назвать чего; дискомфорт при просьбе о помощи; чувство фундаментального отличия от других. Джонис Уэбб описала эту картину, и пересечение с алекситимией значительно.
Отдельная сложность в терапии: многие с такой историей обесценивают собственный опыт — «родители делали что могли, я не вправе жаловаться». Верным может быть и то и другое одновременно. Признание дефицита — не обвинение, а условие того, чтобы его восполнить.